Неточные совпадения
Везде, где бы ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на
пути человеку явленье,
не похожее на все то, что случалось ему
видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем чувство,
не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь.
Старики понимали выгоду просвещения, но только внешнюю его выгоду. Они
видели, что уж все начали выходить в люди, то есть приобретать чины, кресты и деньги
не иначе, как только
путем ученья; что старым подьячим, заторелым на службе дельцам, состаревшимся в давнишних привычках, кавычках и крючках, приходилось плохо.
Шипел паровоз, двигаясь задним ходом, сеял на
путь горящие угли, звонко стучал молоток по бандажам колес, гремело железо сцеплений; Самгин, потирая бок, медленно шел к своему вагону, вспоминая Судакова, каким
видел его в Москве, на вокзале: там он стоял, прислонясь к стене, наклонив голову и считая на ладони серебряные монеты; на нем — черное пальто, подпоясанное ремнем с медной пряжкой, под мышкой — маленький узелок, картуз на голове
не мог прикрыть его волос, они торчали во все стороны и свешивались по щекам, точно стружки.
— Слушай, — продолжал я,
видя его доброе расположение. — Как тебя назвать
не знаю, да и знать
не хочу… Но бог
видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только
не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог
путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего
не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления. Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему
пути… Вдруг
увидел я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и с колокольней, — и через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость.
Кирила Петрович оделся и выехал на охоту с обыкновенной своею пышностию, — но охота
не удалась. Во весь день
видели одного только зайца, и того протравили. Обед в поле под палаткою также
не удался, или по крайней мере был
не по вкусу Кирила Петровича, который прибил повара, разбранил гостей и на возвратном
пути со всею своей охотою нарочно поехал полями Дубровского.
Все жители Аяна столпились около нас: все благословляли в
путь. Ч. и Ф., без сюртуков, пошли пешком проводить нас с версту. На одном повороте за скалу Ч. сказал: «Поглядите на море: вы больше его
не увидите». Я быстро оглянулся, с благодарностью, с любовью, почти со слезами. Оно было сине, ярко сверкало на солнце серебристой чешуей. Еще минута — и скала загородила его. «Прощай, свободная стихия! в последний раз…»
Но если бы, однако ж, снег
не крестил взад и вперед всего перед глазами, то долго еще можно было бы
видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произносил: «Больно поколотил проклятый кузнец!» — и снова отправлялся в
путь.
Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают
путь свой,
не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами, и,
вижу я, разгорелось сердце милого юноши.
Русский народ и истинно русский человек живут святостью
не в том смысле, что
видят в святости свой
путь или считают святость для себя в какой-либо мере достижимой или обязательной.
И очень наивна та философия истории, которая верит, что можно предотвратить движение по этому
пути мировой империалистической борьбы, которая хочет
видеть в нем
не трагическую судьбу всего человечества, а лишь злую волю тех или иных классов, тех или иных правительств.
Рядом с красотой —
видел ваши заблуждения, страсти, падения, падал сам, увлекаясь вами, и вставал опять и все звал вас, на высокую гору, искушая —
не дьявольской заманкой,
не царством суеты, звал именем другой силы на
путь совершенствования самих себя, а с собой и нас: детей, отцов, братьев, мужей и… друзей ваших!
Одна Вера ничего этого
не знала,
не подозревала и продолжала
видеть в Тушине прежнего друга, оценив его еще больше с тех пор, как он явился во весь рост над обрывом и мужественно перенес свое горе, с прежним уважением и симпатией протянул ей руку, показавшись в один и тот же момент и добрым, и справедливым, и великодушным — по своей природе, чего брат Райский, более его развитой и образованный, достигал таким мучительным
путем.
Вдруг издали
увидел Веру — и до того потерялся, испугался, ослабел, что
не мог
не только выскочить, «как барс», из засады и заградить ей
путь, но должен был сам крепко держаться за скамью, чтоб
не упасть. Сердце билось у него, коленки дрожали, он приковал взгляд к идущей Вере и
не мог оторвать его, хотел встать — и тоже
не мог: ему было больно даже дышать.
За весь день мы
не видели: ни одного животного, хотя козьих и оленьих следов попадалось много. В
пути я
не упускал случая делать заметки по орнитологии.
Утром 3 ноября мы съели последнюю юколу и пошли в
путь с легкими котомками. Теперь единственная надежда осталась на охоту. Поэтому было решено, что Дерсу пойдет вперед, а мы, чтобы
не пугать зверя, пойдем сзади в 300 шагах от него. Наш
путь лежал по неизвестной нам речке, которая, насколько это можно было
видеть с перевала, текла на запад.
Если бы люди веры стали рассказывать о себе, что они
видели и узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребен и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм
не может быть до конца убежден, ибо сомнение есть его стихия, он может быть только уничтожен, уничтожить же его властен Бог Своим явлением, и
не нам определять
пути Его или объяснять, почему и когда Он открывается. Но знаем достоверно, что может Он это сделать и делает…
И
не сходное ли пробуждение души от тяжелого сна небытия или полубытия совершается с каждым, если он встречает на своем
пути истинного «друга», своего Сократа, и в нем или через него внезапно
увидит себя, ощутив свое «рабское» состояние!
Вы
увидите наш
путь по общей полемике, и вам надобно будет держаться его; я уверен, что мне никогда
не придется поправлять ваши мнения; я это счел бы величайшим несчастием, скажу откровенно, весь успех журнала зависит от нашего согласия.
В тихой ночи красные цветы его цвели бездымно; лишь очень высоко над ними колебалось темноватое облако,
не мешая
видеть серебряный поток Млечного
Пути.
Он поднял ружье и стал целиться, но в это время тигр перестал реветь и шагом пошел на увал в кусты. Надо было воздержаться от выстрела, но Дерсу
не сделал этого. В тот момент, когда тигр был уже на вершине увала, Дерсу спустил курок. Тигр бросился в заросли. После этого Дерсу продолжал свой
путь. Дня через четыре ему случилось возвращаться той же дорогой. Проходя около увала, он
увидел на дереве трех ворон, из которых одна чистила нос о ветку.
На обратном
пути я спросил Дерсу, почему он
не стрелял в диких свиней. Гольд ответил, что
не видел их, а только слышал шум в чаще, когда они побежали. Дерсу был недоволен: он ругался вслух и потом вдруг снял шапку и стал бить себя кулаком по голове. Я засмеялся и сказал, что он лучше
видит носом, чем глазами. Тогда я
не знал, что это маленькое происшествие было повесткой к трагическим событиям, разыгравшимся впоследствии.
Если это
не удастся, она берет кабаргу измором, для чего преследует ее до тех пор, пока та от усталости
не упадет; при этом, если на
пути она
увидит другую кабаргу, то
не бросается за нею, а будет продолжать преследование первой, хотя бы эта последняя и
не находилась у нее в поле зрения.
Надежда Васильевна
видела, что от Верочки ничего
не добьется, и пошла по коридору. Верочка несколько мгновений смотрела ей вслед, потом быстро ее догнала, поправила по
пути платье и, обхватив сестру руками сзади, прильнула безмолвно губами к ее шее.
Агриппина Филипьевна посмотрела на своего любимца и потом перевела свой взгляд на Привалова с тем выражением, которое говорило: «Вы уж извините, Сергей Александрыч, что Nicolas иногда позволяет себе такие выражения…» В нескольких словах она дала заметить Привалову, что уже кое-что слышала о нем и что очень рада
видеть его у себя; потом сказала два слова о Петербурге, с улыбкой сожаления отозвалась об Узле, который, по ее словам, был уже на
пути к известности,
не в пример другим уездным городам.
В длинные зимние ночи он пишет либеральные повести, но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает должность Х класса; когда одна баба, придя к нему по делу, назвала его господином Д., то он обиделся и сердито крикнул ей: «Я тебе
не господин Д., а ваше благородие!» По
пути к берегу я расспрашивал его насчет сахалинской жизни, как и что, а он зловеще вздыхал и говорил: «А вот вы
увидите!» Солнце стояло уже высоко.
— Придумать
не могу, чем мы ему
не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он
не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба
не жалей, а чужого и ждать
не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему
путь, нам
не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Эти книги теперь очень редки, — заметила Марья Ивановна. — Иные можно купить разве на вес золота, а пожалуй, и дороже. А иных и совсем нельзя отыскать. Сам Бог их послал тебе…
Вижу перст Божий… Святый дух своею благостью, видимо, ведет тебя на
путь истинного знания, к дверям истинной веры… Блюди же светильник, как мудрая дева,
не угашай его в ожидании небесного жениха.
— Вот пес! — хвалился Федос, — необразованный был, даже лаять
путем не умел, а я его грамоте выучил. На охоту со мной уже два раза ходил.
Видел ты, сколько я глухарей твоей мамаше перетаскал?
— На постоялый тебе? — сказал дядя Елистрат, ухватясь рукою за край Алексеевой тележки. — А ты вот бери отселева прямо… Все прямо, вдоль по набережной… Переулок там
увидишь налево, налево и ступай. Там улица будет, на улице базар; ты ее мимо… Слышь?.. Мимо базара под самую, значит, гору, тут тебе всякий мальчишка постоялый двор укажет. А
не то поедем заодно, я те и
путь укажу и все, что тебе надобно, мигом устрою.
— Зачем гоготать? — молвил, нахмурясь, Чапурин. —
Не выспросив дела
путем, гогочешь, ровно гусь на проталине!..
Не след так, Сергей Андреич,
не ладно… Ты наперед выспроси, узнай по порядку, вдосталь, да потом и гогочи… А то на-ка поди!..
Не пустые речи говорю — сам
видел…
Я
не принадлежал тогда к какому-нибудь большому кружку, и мне нелегко было бы
видеть, как молодежь принимает мой роман. Только впоследствии, на протяжении всей моей писательской дороги вплоть до вчерашнего дня, я много раз убеждался в том, что"В путь-дорогу"делалась любимой книгой учащейся молодежи. Знакомясь с кем-нибудь из интеллигенции лет пятнадцать — двадцать назад, я знал вперед, что они прошли через"В путь-дорогу", и, кажется, до сих пор есть читатели, считающие даже этот роман моей лучшей вещью.
Но если бы мы
увидели того, кто окончательно и бесповоротно избрал
путь зла, то он
не мог бы уже вызвать к себе никакого сострадания.
Через минуту бричка тронулась в
путь. Точно она ехала назад, а
не дальше, путники
видели то же самое, что и до полудня. Холмы все еще тонули в лиловой дали, и
не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и все те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух все больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.
Наука
не может
не видеть, как регрессирует с культурою великолепный образ человека, создавшийся
путем такого долгого и трудного развития.
Когда же поздним вечером я возвращался домой, то как раз на середине
пути меня вдруг схватил и затряс бурный приступ озноба. Я шел, почти
не видя дороги, почти
не сознавая, куда иду, и шатаясь, как пьяный, между тем как мои челюсти выбивали одна о другую частую и громкую дробь.
Бедный словесник, задержанный неожиданно в своем задумчивом шествии, остановился, постоял, попробовал двинуться дальше, но
видя, что препятствие
не уступает, спокойно размотал башлык с шеи, оставив его на заборе, и с облегчением продолжая
путь.
Но это наслаждение слишком коротко, надо его повторить. Александров идет в кондитерскую Филиппова, съедает пирожок с вареньем и возвращается только что пройденным
путем, мимо тех же чудесных гренадеров. И на этот раз он ясно
видит, что они, отдавая честь,
не могут удержать на своих лицах добрых улыбок: приязни и поощрения.
Проявления этой дикости нередко возмущали Райнера, но зато они никогда
не приводили его в отчаяние, как английские мокассары, рассуждения немцев о национальном превосходстве или французских буржуа о слабости существующих полицейских законов. Словом, эти натуры более отвечали пламенным симпатиям энтузиаста, и, как мы
увидим, он долго всеми неправдами старался отыскивать в их широком размахе силу для водворения в жизни тем или иным
путем новых социальных положений.
Она была в положении незнакомого с местностью путника, сбившегося с дороги и идущего по какой-то,
не зная, приведет ли эта дорога к желанному жилью, где он может отдохнуть от далекого
пути, но идущего только потому, что
видит впереди себя другого путника, бодро и весело шагающего по этой дороге.
С такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые ночи конца мая. Незаметно для самого себя он избирал все одну и ту же дорогу — от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи. Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него страстной головной работой, он
не замечал пройденного
пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он с удивлением
видел, что находится на другом конце города.
— Это, как впоследствии я узнала, — продолжала та, — означало, что
путь масонов тернист, и что они с первых шагов покрываются ранами и кровью; но, кроме того, я
вижу, что со всех сторон братья и сестры держат обнаженные шпаги, обращенные ко мне, и тут уж я
не в состоянии была совладать с собой и вскрикнула; тогда великий мастер сказал мне...
Из всего этого читатель
видит, как мой мечтатель все ниже и ниже спускался в смысле служебного долга; но этим еще
не ограничилось: Аггей Никитич в этот же день по этому
пути так шагнул, что сам потом
не мог дать себе в том ясного отчета.
Все, что вы ощутили и
видели есть иероглифы таинственной существенности: повязка на очах, темная храмина, умственные углубления, ударение кольцом,
пути с востока на запад, шествие по изображению храма Соломонова — все это есть
не что иное, как разительные черты того, что может возбудить в душе вашей мысли о ничтожности мира, возбудить желание к отысканию истины: ищите и обрящете; толкните и отверзится.
— Да-а, — протянул генерал наконец. — Может быть, это просто ненормальный малый, маниак, а — почем знать? — может быть, твой жизненный
путь, Верочка, пересекла именно такая любовь, о которой грезят женщины и на которую больше
не способны мужчины. Постой-ка.
Видишь, впереди движутся фонари? Наверно, мой экипаж.
Чтобы бороться, нужно его
видеть. И он
не замедлил. Лег санный
путь, и бывало, что ко мне приезжало сто человек в день. День занимался мутно-белым, а заканчивался черной мглой за окнами, в которую загадочно, с тихим шорохом уходили последние сани.
Прежде всего, он
увидит себя вынужденным сравнивать, и выводы, которые получаются
путем этих сравнений, покажутся ему
не особенно удовлетворительными.
— Все, кому трудно живется, кого давит нужда и беззаконие, одолели богатые и прислужники их, — все, весь народ должен идти встречу людям, которые за него в тюрьмах погибают, на смертные муки идут. Без корысти объяснят они, где лежит
путь к счастью для всех людей, без обмана скажут — трудный
путь — и насильно никого
не поведут за собой, но как встанешь рядом с ними —
не уйдешь от них никогда,
видишь — правильно все, эта дорога, а —
не другая!
— Два месяца и одиннадцать дней.
Видел там хохла — он кланяется вам, и Павла, который — тоже кланяется, просит вас
не беспокоиться и сказать вам, что на
пути его местом отдыха человеку всегда служит тюрьма — так уж установлено заботливым начальством нашим. Затем, мамаша, я приступлю к делу. Вы знаете, сколько народу схватили здесь вчера?
Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы совершать скорбный
путь,
не видя конца.